Сегодня приснился мне совершенно дикий сон ( и это при том, что обычно я снов вообще не понмю) про то, что приехала куда-то к нам француженка по имени Аллисон (и удивился этому я ещё во сне), которую я сначала спросил, откуда она, и, получив ответ "из Франции", сказал (на французском!), что по-французски у нас говорить не получится, так как я французский знаю очень плохоСегодня приснился мне совершенно дикий сон (и это при том, что обычно я снов вообще не помню) про то, что приехала куда-то к нам француженка по имени Аллисон (и удивился этому имени я ещё во сне), которую я сначала спросил, откуда она, и, получив ответ "из Франции", сказал (на французском!), что по-французски у нас говорить не получится, так как я французский знаю очень плохо, спросил её (на французском опять же!), где она училась и что-то ещё. Так странно – французский это тот язык, с которым у меня уже сто лет не было хоть какого-нибудь более или менее тесного контакта, а приснился, надо же, именно он.

Но что меня восхитило больше всего, так это то, что Аллисон, изучавшая, как оказалось, русский язык, не всегда понимала вопросы по-русски и отвечала невпопад, а на какой-то вопрос ответила (с акцентом, отчётливо помню!): «Я веганистка». Помню даже то, что меня жутко удивила эта форма, что ещё во сне подумал, что никогда её в жизни не слышал, и помню, как я объяснял Аллисон, что по-русски так не говорят, а говорят просто «я веган», даже в женском роде.

И что самое поразительное – я ведь действительно никогда не слышал такого слова, его изобрёл мой мозг! Я, конечно, понимаю, что весь этот сон был навеян общением в Тюмени с иностранцами, изучавшими русский язык (и, в частности, французом Давидом) и смотрением 7 серий Хауса за раз на английском, но всё-таки как-то это необычно, что ли…

Стив Фрай - бог, как вы понимаете. Ниже - цитата из скетча из “A bit of Fry and Laurie”:

Language is my mother, my father, my husband, my brother, my sister, my whore, my mistress, my check-out girl... language is a complimentary moist lemon-scented cleansing square or handy freshen-up wipette. Language is the breath of God. Language is the dew on a fresh apple, it's the soft rain of dust that falls into a shaft of morning light as you pluck from a old bookshelf a half-forgotten book of erotic memoirs. Language is the creak on a stair, it's a spluttering match held to a frosted pane, it's a half-remembered childhood birthday party, it's the warm, wet, trusting touch of a leaking nappy, the hulk of a charred Panzer, the underside of a granite boulder, the first downy growth on the upper lip of a Mediterranean girl. It's cobwebs long since overrun by an old Wellington boot.

Спасибо большое тебе, chezmary! Выкладываю подстрочник замечательной песни Tous Les Cris Les S.O.S. (http://www.youtube.com/watch?v=yDPC8kSJUsY) Огромная просьба французам: поправьте, делалось очень на скорую руку, наверняка есть ошибки!

А ещё пару дней назад, на день тов. Св. Валентина, мне вдруг захотелось купить в подарок книжку. И чёрт меня дёрнул захотеть купить книжку Борхеса. Как это было: прихожу я в книжный магазин, что на Кристалле, и спрашиваю у девушки-продавщицы: «простите, а где у вас Борхес?», на что получаю в ответ непонимающий взгляд и вопрос: «А это из какой области?». Чуть не упав прямо там на пол, я выдавливаю из себя: «Это из области Буэнос-Айреса». Тётка же не унимается: «такого никогда у нас не спрашивали». Поняв, что так у меня ничего не получится, я попытался спастись: «Вы знаете, он, наверное, у вас стоит рядом с Кортасаром», на что, как вы понимаете, я тут же получил «И этого никогда у нас не спрашивали». Как ошпаренный вылетел я оттуда, на выходе успев заметить яркую серию книжек для детей, которая состояла из следующих фолиантов:
1) «Я начинаю считать. Для детей 3-4 лет».
2) «Я считаю до пяти. Для детей 4-5 лет».
3) «Я считаю до десяти. Для детей 5-6 лет».
4) «Я считаю до двадцати. Для детей 6-7 лет»…

Вот так-то, господа. В год по десять чисел – и ребёнок-гений у вас на руках. И ещё я там купил следующую прелесть, в которой я вам предлагаю усмотреть две орфографических и одну пунктуационную ошибку:





В общем, господа, не ходите в книжные магазины, если у вас нет развитого чувства юмора или крепких нервов. А лучше – чтоб было и то, и другое :)

...или ода страстной любви моей к божественному, горнему Государственному Образовательному Учреждению Высшего (о, высочайшего!) Профессионального Образования (пишу, и, знаете, слёзы счастья и радости, скупые мужские слёзы катятся по моему лицу) Омскому Государственному Университету Имени Фёдора Михайловича Достоевского (женщины рыдают, бурные аплодисменты!)

Для начала я хотел бы посвятить этому прекраснейшему из заведений в знак моей нескончаемой любви и преданности до гробовой доски следующий стих:

В полуфабрикатах достал я азу
И в сумке домой аккуратно несу

А из-за прилавка совсем не таяся
С огромным куском незаконного мяса

Выходит какая-то старая блядь
Кусок-то огромный - аж не приподнять

Ну ладно б еще в магазине служила
Понятно - имеет права, заслужила

А то ведь чужая ведь и некрасивая
А я ведь поэт! Я ведь гордость России я!

Полдня простоял меж чужими людьми
А счастье живет вот с такими блядьми

(с) Дмитрий Александрович Пригов
( о похождениях дальше )

"От  прадеда  -- что не пошёл я в общие школы, а учился дома у хороших  учителей  и  понял,  что  на  такие  вещи  надо тратиться не жалея".

пс. Вообще, репетитор - плохое слово. Надо бы переименоваться, в частного преподавателя, что ли. А лучше - в тьютора.

Habere eripitur, habuisse nunquam - прочитал я однажды в учебнике латинского языка. Долго не мог перевести, а потом выяснилось, что это значит "то, что ты имеешь,  может быть похищено, а то, что ты имел - никогда".

Похоже, что одна из самых трудноразрешимых экзистенциальных проблем, которые приходится решать человеку в течение своей жизни - это проблема оппозиции памяти и реальности. Мы, как было сказано в одном фильме, не умираем пустыми. Мы умираем полными - полными нашими воспоминаниями. Когда ты начинаешь жить, секунда, которую ты проживаешь, имеет гораздо большее значение, чем те немногие, что ты уже прожил, но в какой-то момент наступает точка невозвращения - и твой груз памяти (и здесь не очень принципиально, позитивны эти воспоминания или негативны) начинает весить (во всех возможных смыслах) больше, чем та секунда, (в) которой ты живёшь. И вот здесь каждый раз приходится делать выбор - отказаться либо от памяти, либо от этого самого реального мгновенья. Вся трагедийность - в том, что твоя память со временем становится всё безбрежнее, превращаясь из малюсенького и тонюсенького ручейка в иссиня-тёмную бездонную Атлантику, в которой ты лежишь, как Ана из фильма про беспокойную себя или как строчки Бродского...

  Это - не синий цвет, это - холодный цвет.

            Это - цвет Атлантики в середине

            февраля. И не важно, как ты одет:

            все равно ты голой спиной на льдине.



            Это - не просто льдина, одна из льдин,

            но возраженье теплу по сути.

            Она одна в океане, и ты один

            на ней; и пенье трубы как паденье ртути.

...а твоя секунда становится всё мельче, короче и незначительней, превращаясь из ярчайшего Большого Взрыва всех цветов новых открытий в старую, помятую, истёртую фотографию самого себя, с отвращением и усталостью фотографирующего самого себя.

В общем, всё пустое, хавэл хавалим. Читайте Борхеса.

Постскриптумы:

1) Не удивлюсь, если Биант, покидая занятый неприятелем город без вещей и произнёсший при этом свою знаменитейшую фразу, которую Цицерон в Парадоксах приводит как "omnia mea mecum porto" ("всё своё ношу с собой") в ответ на удивлённый вопрос, не хочет ли он что-нибудь спасти из нажитого, думал об этом же. Ну или, по крайней мере, о чём-то похожем.

2) Я уже как-то свыкся с мыслью, что меня уже давно никто не читает, так что теперь я могу позволить себе писать всякую банальщину (немного кокетливости, вот так-то).

3) Чувствую я, сейчас пойдёт ко всем чертям подготовка к госам и TOEFL, а я буду читать Марка Аврелия.

4) Спасибо за помощь в конкретизации собственных мыслей iddqd_tuna, sir_satir и  oll_in_oll.

chezmary

Очень сложная проблема, которую наша не знающая меры реальность ставит перед литературой, это проблема недостаточности слов.  Когда мы говорим о реке, самое большее, на что способен европейский читатель, это представить себе что-нибудь такой же величины, как Дунай, который имеет протяжённость 2790 километров. Трудно сделать так, чтобы он представил себе реальность Амазонки длиной 5500 километров, без того, чтобы описать ему это. Рядом с Белен де Пара невозможно увидеть другой берег - Амазонка шире Балтийского моря. Когда мы пишем слово «гроза», европейцы думают о молниях и громе, но нелегко добиться того, чтобы они представили себе то же явление, которые мы хотим описать. То же самое происходит, к примеру, со словом «дождь».  В Андах, согласно описанию, которое сделал для французов другой француз по имени Жавье Маримье, бывают грозы, которые могут длиться до пяти месяцев. «Кто не видел этих гроз», пишет он, «не сможет и представить себе, с какой яростью они проходят». Целыми часами напролёт молнии, как водопады крови, с ужасной скоростью бьют одна за другой, а атмосфера содрогается под непрекращающимися ударами грома, чьи раскаты эхом раздаются в необъятности гор. Это описание очень далеко от того, чтобы быть шедевром, но и его, пожалуй, хватит, чтобы наименее доверчивый европеец содрогнулся от ужаса. Таким образом, надо бы создать целую систему новых слов сообразно с размерами нашей реальности. Примеры этой необходимости бесконечны. Голландский исследователь Ф. В. Уп де Грааф, который побывал в верховьях Амазонки в начале двадцатого века, утверждает, что он обнаружил ручей с кипящей водой, в котором яйца вкрутую готовились за пять минут, и что он проходил местность, где нельзя было говорить громко, потому что это вызывало сильные ливни. В одном местечке на карибском побережье Колумбии я видел, как один человек читал тайную молитву перед коровой, у которой в ухе были черви, и я видел, как мёртвые черви падали, пока длилась молитва. Тот человек утверждал, что он может проводить такое лечение на расстоянии, при условии, что ему опишут животное и укажут место, где завелись черви. Восьмого мая 1902 года вулкан Мон Пеле на острове Мартиника за несколько минут разрушил порт Сэн-Пьер и убил и похоронил в лаве все тридцать тысяч его жителей. Кроме одного: Люджера Сильвари, единственного заключённого этого городка, которого защищала его неуязвимая одиночная камера, которую построили специально для того, чтобы он не мог сбежать.

( дальше )

Ну, напишем и про царей и коней, а, точнее, про Букефала или Буцефала (греч. Βουκεφάλας, букв. «быкоголовый»;  лат. Bucephalus), коня Александра Македонского.

Передадим слово Плутарху:

 VI. ФЕССАЛИЕЦ Филоник привел Филиппу Букефала, предлагая продать его за тринадцать талантов (совершенно беспрецедентная сумма для лошади. Строительство триеры (!!!) стоило от 1го до 7 талантов - комм. меня), и, чтобы испытать коня, его  вывели  на  поле.  Букефал оказался диким и неукротимым; никто из свиты Филиппа не  мог  заставить  его слушаться своего голоса, никому не позволял он сесть на себя верхом и всякий раз взвивался на  дыбы.  Филипп  рассердился  и  приказал  увести  Букефала, считая, что  объездить  его  невозможно.  Тогда  присутствовавший  при  этом Александр сказал: "Какого  коня  теряют  эти  люди  только  потому,  что  по собственной трусости и неловкости не  могут  укротить  его".  Филипп  сперва промолчал, но когда Александр несколько раз с огорчением повторил эти слова, царь сказал: "Ты упрекаешь старших,  будто  больше  их  смыслишь  или  лучше умеешь обращаться с конем". "С этим, по крайней мере, я справлюсь лучше, чем кто-либо  другой",  -  ответил  Александр.  "А  если  не  справишься,  какое наказание понесешь ты за свою дерзость?" - спросил Филипп. "Клянусь  Зевсом,- сказал Александр, - я заплачу то, что стоит конь!" Поднялся смех, а  затем отец с сыном побились об заклад на сумму, равную цене коня. Александр  сразу подбежал  к  коню,  схватил  его  за  узду  и  повернул  мордой  к   солнцу: по-видимому, он заметил, что конь пугается, видя впереди  себя  колеблющуюся тень. Некоторое время Александр  пробежал  рядом  с  конем,  поглаживая  его рукой. Убедившись, что Букефал успокоился и дышит полной  грудью,  Александр сбросил с себя плащ и легким прыжком вскочил на коня. Сперва, слегка натянув поводья, он сдерживал Букефала, не нанося ему ударов и не  дергая  за  узду. Когда же Александр увидел, что норов коня не грозит больше никакою  бедой  и что Букефал рвется вперед, он дал ему волю и даже стал понукать его громкими восклицаниями и ударами ноги. Филипп и его свита молчали, объятые  тревогой, но когда Александр, по всем  правилам  повернув  коня,  возвратился  к  ним, гордый и ликующий, все разразились громкими криками. Отец, как говорят, даже прослезился от радости, поцеловал сошедшего  с  коня  Александра  и  сказал:"Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком мала!"
( дальше )

Специально для ziminebudet.

Автор чёрных комедий, непристойных песен и картин Shel Silverstein (1932 - 1999) известен ещё и как автор детских стихов и вообще книжек для детей. Совершенно не любил интервью, а те, что давал, были в стиле Monty Python: "Question: "Why do you have a beard?" Shel: "I don't have a beard. It's just the light; it plays funny tricks." Question: "How do you think your present image as world traveler, bawdy singer, etc. combines with your image as a writer of children's books?" Shel: "I don't think about my image." Question: "Do you admit that your songs and drawings have a certain amount of vulgarity in them?" Shel: "No, but I hope they have a certain amount of realism in them." Question: "Do you shave your head for effect or to be different, or to strike back at the long-haired styles of today? Shel: "I don't explain my head."( смотреть и читать )

 БОЛИВИЕЦ С ВЫХОДОМ К МОРЮ
                                                                                                                                             Марио Бенедетти

      Я так и не смог найти этому подтверждения, но говорят, что в самый разгар Мальвинской войны у Борхеса спросили, каким он видит решение конфликта, и тот, со своей всегдашней метафизической иронией, ответил: «Я думаю, что Аргентина и Великобритания должны бы договориться и передать Мальвинские острова Боливии, чтобы эта страна, наконец, получила свой выход к морю».
      Ирония Борхеса, на самом деле (при условии, конечно, что цитата истинна), базировалось на одержимости, которая есть у каждого боливийца, каждого, как будто следящего за горизонтом в поисках того нелюдимого моря, в котором ему отказали. У него, конечно, есть Титикака, но огромное озеро лишь умножает его разочарование, так как вместо того, чтобы вывести его к другим мирам, лишь возвращает его к себе самому.
      Так или иначе, когда какой-нибудь боливиец добирается до моря, пусть и чужого, то этот обязательно белый боливиец, не индеец. И тем не менее, благодаря странному случаю, один индеец, родившийся возле рудников Оруро, смог добраться до запретного моря.
      Должно быть, он был симпатичным и милым ребёнком, потому что одна дама из Ла-Пас, происходившая из состоятельной семьи, находясь проездом в Оруро, случайно увидела его и увезла в Ла-Пас, столицу, ещё в пятидесятых годах. Вновь крещённый под именем Гуальберто Анисето Моралес, он научился читать и научился служить. И научился служить он так хорошо, что когда его хозяева поехали в Европу, они взяли его с собой, не столько чтобы расширить его кругозор, сколько для того, чтобы тот помогал им в домашних делах.
      Вот так вышло, что парень (которому тогда уже исполнилось пятнадцать), смог собирать в своей памяти образы моря: от зелёной теплоты Средиземноморья до ледяных заливов Балтики. Через год, когда его хозяева вернулись, он попросил, чтобы его отпустили в его деревню проведать родню.
      Там, в изначальной бедности, в густой тишине, в покорной и полной лишений любви, путешественник под ошеломлёнными взглядами своих, долго, не забывая ни одну мелочь, рассказывал об утёсах, обрывающихся в море, волнах, дельфинах, верфях, приливах, летучих рыбах, танкерах, рыбацких пристанях, мерцающих во тьме маяках, акулах, чайках, огромных лайнерах.
      Тем не менее, однажды наступил вечер, когда он остался без воспоминаний и замолчал. Но родня всё ждала, глядя на него, кучками сидя на земляном полу, с опухшими от коки щеками. Из глубины комнаты донёсся голос деда, до сих пор непреклонный, несмотря на истощённые лёгкие: «А что ещё?»
      Гуальберто Анисето понял, что не может разочаровать их. Он знал по собственному опыту, что тоска по морю не имеет конца. И тогда, только тогда, он заговорил о сиренах.

В начале лета 1673 года султан, которого достали постоянные набеги казаков, отправил им следующий текст:

"Султан Мохаммед IV - запорожским казакам. Я, султан и владыка Блистательной Порты, брат Солнца и Луны, наместник Аллаха на Земле, властелин царств - Македонского, Вавилонского, Иерусалимского, Большого и Малого Египта, царь над царями, властелин над властелинами, несравненный рыцарь, никем не победимый воин, владетель древа жизни, неотступный хранитель гроба Иисуса Христа, попечитель самого Бога, надежда и утешитель мусульман, устрашитель и великий защитник христиан, повелеваю вам, запорожские казаки, сдаться мне добровольно и без всякого сопротивления и меня вашими нападениями не заставлять беспокоиться. Султан Мохаммед IV".

Цитата из "Газеты.ru":

"Следует отметить необычную мягкость и осторожность грозного султана, который против обыкновения не угрожал казакам страшными карами, а всего лишь предлагал им замириться. Обычный стиль и тон посланий османских владык - как предшественников, так и наследников Мохаммеда IV - был не таков. Вот, например, как автор послания запорожцам написал в Вену императору Священной Римской империи Леопольду I":

"Я объявляю тебе, что стану твоим господином. Я решил, не теряя времени, сделать с Германской империей то, что мне угодно, и оставить в этой империи память о моем ужасном мече. Мне будет угодно установить мою религию и преследовать твоего распятого бога. В соответствии со своей волей и удовольствием я запашу твоих священников и обнажу груди твоих женщин для пастей собак и других зверей. Довольно сказано тебе, чтобы ты понял, что я сделаю с тобой, - если у тебя хватит разума понять все это. Султан Мохаммед IV".